Речи

(XXXVIII, 97) К чему мне говорить о записях, которым нет конца, о бесчисленных собственноручных заметках? Существуют даже продавцы, открыто
торгующие ими, словно это объявления о боях гладиаторов. Так у него
вырастают такие горы монет, что деньги уже взвешиваются, а не
подсчитываются. Но сколь слепа алчность! Недавно была водружена доска с
записью, на основании которой богатейшие городские общины Крита
освобождались от податей и налогов и устанавливалось, что после
проконсульства Марка Брута Крит уже не будет провинцией126. И ты в своем
уме? И тебя не следует связать? Мог ли Крит, на основании указа Цезаря,
быть освобожден от повинностей после отъезда оттуда Марка Брута, когда Брут
при жизни Цезаря к Криту никакого отношения не имел? Но - не думайте, что
ничего не случилось, - после продажи этого указа вы Крит как провинцию
утратили. Вообще еще не было покупателя, которому Антоний отказался бы
что-нибудь продать. (98) А закон об изгнанниках, записанный на водруженной
тобой доске, - разве Цезарь его провел? Я никого не преследую в его
несчастье. Я только, во-первых, сетую на то, что при своем возвращении
оказались опозоренными те люди, чьи дела сам Цезарь расценивал как
особые127; во-вторых, я не знаю, почему ты не предоставляешь этой же
милости и остальным; ведь их осталось не больше трех-четырех человек.
Почему люди, которых постигло одинаковое несчастье, не находят у тебя
одинакового сострадания? Почему ты обращаешься с ними так же, как со своим
дядей, о котором ты отказался провести закон, когда проводил его насчет
остальных? Ведь ты даже побудил его добиваться цензуры, причем ты так
подготовил его соискание, что оно вызывало и смех и сетования. (99) Но
почему ты не созвал этих комиций? Не потому ли, что народный трибун
намеревался возвестить о том, что молния упала с левой стороны128 ? Когда
что-нибудь важно для тебя, авспиции ничего не значат; когда это важно для
твоих родных, ты становишься благочестивым. Далее, разве при назначении
септемвиров129 ты не обошел его, когда он был в затруднительном положении?
Правда, в это дело вмешался человек, отказать которому ты, видимо, не
решился, страшась за свою жизнь. Ты всячески оскорблял того, кого ты, будь
в тебе хоть капля совести, должен был бы почитать, как отца. Его дочь, свою
двоюродную сестру130, ты выгнал, подыскав и заранее найдя для себя другую
женщину. Мало того, самую нравственную женщину ты ложно обвинил в
бесчестном поступке. Что можно добавить к этому? Ты и этим не
удовольствовался. В январские календы, когда сенат собрался в полном
составе, ты в присутствии своего дяди осмелился сказать, что причина твоей
ненависти к Долабелле в том, что он, как ты дознался, пытался вступить в
связь с твоей двоюродной сестрой и женой. Кто возьмется установить, более
ли бесстыдным ты был, говоря об этом в сенате, или же более бесчестным,
нападая на Долабеллу, более ли нечестивым, говоря в присутствии своего
дяди, или же более жестоким, так грязно, так безбожно напав на эту
несчастную женщину?

Страница: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 119 120 121 122 123 124 125 126 127 128 129 130 131 132 133 134 135 136 137 138 139 140 141 142 143 144 145 146 147 148 149 150 151 152 153 154 155 156 157 158 159 160 161 162 163 164 165 166 167 168 169