Речи

(III, 5) Но ты, по твоим словам, оказал мне благодеяние. Какое? Впрочем, именно то, о чем ты упоминаешь, я всегда открыто признавал: я
предпочел признать, что я перед тобой в долгу, лишь бы мне не показаться
кому-нибудь из людей менее осведомленных недостаточно благодарным
человеком. Но какое же благодеяние? То, что ты не убил меня в Брундисии?
Меня, которого даже победитель10, пожаловавший тебе, как ты сам был склонен
хвалиться, главенство среди своих разбойников, хотел видеть невредимым,
меня, которому он велел выехать в Италию, ты убил бы? Допустим, что ты мог
это сделать. Какого другого благодеяния можно ожидать от разбойников,
отцы-сенаторы, кроме того, что они могут говорить, будто даровали жизнь тем
людям, которых они ее не лишили? Если бы это было благодеянием, то те люди,
которые убили человека, сохранившего им жизнь, те, кого ты сам привык
называть прославленными мужами11, никогда не удостоились бы столь высокой
хвалы. Но что это за благодеяние - воздержаться от нечестивого злодейства?
В этом деле мне следовало не столько радоваться тому, что ты меня не убил,
сколько скорбеть о том, что ты мог убить меня безнаказанно. (6) Но пусть
это было благодеянием, коль скоро от разбойника не получишь большего. За
что ты можешь называть меня неблагодарным? Неужели я не должен был сетовать
на гибель государства, чтобы не показаться неблагодарным по отношению к
тебе? И при этих моих сетованиях12, правда, печальных и горестных, но ввиду
высокого положения, которого меня удостоили сенат и римский народ, для меня
неизбежных, разве я сказал что-либо оскорбительное или выразился
несдержанно и не по-дружески? Насколько надо было владеть собой, чтобы,
сетуя на действия Марка Антония, удержаться от резких слов! Особенно после
того, как ты развеял по ветру остатки государства13, когда у тебя в доме
все стало продажным, стало предметом позорнейшей торговли, когда ты
признавал, что законы - те, которые и объявлены никогда не были, -
проведены относительно тебя и самим тобой; когда ты, авгур, упразднил
авспиции и ты, консул, - интерцессию14; когда ты, к своему величайшему
позору, окружил себя вооруженными людьми; когда ты в своем непотребном доме
изо дня в день предавался всевозможным гнусностям, изнуренный пьянством и
развратом. (7) Но, горько сетуя на положение государства, я ничего не
сказал об Антонии как человеке, словно я имел дело с Марком Крассом (ведь с
ним у меня было много споров и притом сильных), а не с подлейшим
гладиатором. Поэтому сегодня я постараюсь, чтобы Антоний понял, какое
большое благодеяние оказал я ему в тот раз.

Страница: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 119 120 121 122 123 124 125 126 127 128 129 130 131 132 133 134 135 136 137 138 139 140 141 142 143 144 145 146 147 148 149 150 151 152 153 154 155 156 157 158 159 160 161 162 163 164 165 166 167 168 169